Светлана КОЧЕРГА
КОРЕНЬ САКСИФРАГИ
(Рассказ Леси Украинки "Над морем" сквозь призму онтологической
поэтики)
В статье рассматривается взаимосвязь Леси Украинки с Ялтой, где поэтесса
прожила свыше двух лет и написала ряд произведений. Перцепция крымского курорта
осмысливается путем интерпретации образов рассказа Леси Украинки "Над
морем" (1898). С помощью средств онтологической поэтики автор
доказывает, что Ялта перестала быть для поэтессы чужбиной, поскольку рассказ
дает возможность проследить процесс укоренения поэтессы на крымской земле.
Рассказ Леси Украинки сопоставляется с произведениями А.П.Чехова и Т.Манна.
Ключевые слова: расщепление человека, онтологический анализ, пороговая сцена,
эмблема образа, фраза-эмблема, укоренение.
В статье рассматривается взаимосвязь Леси Украинки с Ялтой, где поетесса
прожила более чем два года и написала ряд произведений. Перцепция крымского
курорта переосмысливается путем интерпретации образов рассказа Леси
Украинки "Над морем" (1898). С помощью приемов онтологической
поезии автор доказывает, что Ялта перестала быть для поетессы чужбиной,
поскольку рассказ дает возможность проследить процесс укоренения поетессы
на крымской земле. Рассказ Леси Украинки сопоставляется с произведениями
А.П.Чехова и Т.Манна.
Ключевые слова: расщепление человека, онтологический анализ, пороговая
сцена эмблема обида, фраза-эмблема, укоренение.
The feed-back of Lessya Ukrayinka and Yalta is studied in this article.
The poetress lived there more than two years and wrote some works. The
crimean resort perception is realized in а new way by the images` interpretation
of Lessya Ukrayinka`s story " Above the Sea" (1898). With
the means of onthologica lpoetry the author proves the fact, that Yalta
has ceased its being а foreign part for her therefore the story gives
us an opportunity to follow the poetress` inrooting on the crimean land.
Lessya Ukrayinka`s story is compared with some works by A. Chekhov and
T. Mann.
Key words: man`s decomposition, onthological analisys, threshold scene,
image emblem, frase-emblem, inrooting.
"Любов часто потайная, в том числе и любовь к какому-то миста"
[1:571] - констатировал Альбер Камю в книге "Шлюби". И еще одна
цитата из этой книги: "Відчути себя неотделимой частью земли,
полюбить некоторых людей, знать, что есть место, где сердце всегда найдет покой
- это уже немалая подпора для одного человеческого життя" [1:573].
Леся Украинка была обреченной болезнью на бесконечное путешествие в поисках
пидсоння. Путешествие стало сутью ее жизни, даже отход за его грань
она представляла как продолжение путешествия: "...буду продвигаться все
дальше и дальше на юг, и там где-то исчезну, как легенда..." [7:277]
Ялта - один из немногих городов, куда поэтесса возвращалась неоднократно
и не без желания, даже планировала здесь поселиться насовсем, когда обручилась
с Климентом Квиткой. Но и от этих планов вынужденная была отказаться,
поскольку врачи посоветовали ей немедленно изменить климат.
В конце ХІХ Леся Украинка провела в Ялте, не выезжая, четыре времени
года. Впервые и в последний раз так надолго она оторвалась от семьи, дружественную,
заботливую атмосферу которой весьма ценила.
Ялту выбрала сама. "В других городах не хочу..." - читаем в
одном из ее писем. И дальше: "Се первый раз, что я еду на счет
с охотой..." [6:368-369] Эпистолярное наследство поэтессы позволяет
в известной мере проникнуть в ее внутренний мир - достаточно закрытый от посторонних
взглядов. Какие же отзывы находим в письмах Леси Украинки о Ялте?
После волны мажорной гами "під влиянием сего воздуха и моря",
доминируют пронзительно минорные мотивы. "Нема что говорить, сторона эта
хоть людьми презренная, и богом не забытая, когда бы только не была такая
чужая... [6:371-372] - пишет она к матери. К Людмиле Драгомановой:
"Добре было бы теперь быть с вами, а не здесь в сей чужий-чужий Ялте..."
[6:420]. К Ивану Франка: "...посилаю стихотворения, не удивите из их монотонности,
ведь я здесь "на засланни", а вместе зо мной и моя муза!"
[6:412] Однако есть у нее и строки, в первую очередь поэтические, в которых звучит опосредствованная
благодарность Ялте. Скажем:
Пусть я отравлена злой печалью.
Но в песне на всякий яд есть счет.
Мы слушали песню морского прибоя, -
Кто слышал ее раз не забудет ввек [4:214].
Песня, творчество в целом - не только "лік", исцеление, она
также и свичадо, в котором отображается истинное лицо автора. Не следует
игнорировать это свичадо, и оно особенно стоимостное, когда писатель по поводу того
или другого выражает хаотически противоречивые мысли. Но правомерен
ли такой подход, можно ли верить отблескам зазеркалья, взвешивать на весах
сознание и подсознание?
Как утверждают философы-экзистенциалисты, человеческое бытие немыслимо без
расщепления. "Людина, - отмечает Карл Ясперс, - всегда большая
того, что она знает о себе" [11:451]. Исследование художественного текста,
которое получило название "онтологічного анализу", это и является попыткой
переступить границу того "БІЛЬШОГО".
Объект нашей разведки - рассказ Леси Украинки "Над морем".
Оно написано 1898 года за впечатлениями, которые остались от годового пребывания
в Ялте, и имеет, несомненно, автобиографичный характер. Кстати "Над
морем" является стоимостным достижением в ряде литературных произведений, где изображена
реальная Ялта конца ХІХ века, причем не как фон событий, а образ, который
группирует вокруг себя персонажей рассказа. Кроме этого, Леся Украинка
в своем прозаическом произведении очерчивает доминантные черты ментальности курортной
публики, которая практически не изменилась с течением времени, и потому рассказ
легко вписывается в контекст современной литературы.
Курортный город, особенно приморский, владеет силой притягивание, что, как
ведется, вызывает амбивалентни эмоции. Немало писателей пытались
осмыслить специфику этого притягивания. Метко охарактеризовал приморские
города Томас Манн: культура на краю стихии. Однако вне этой формулы
остаются сложные взаимоотношения культуры и стихии, цивилизации и природы,
экологические последствия агрессии человека, что, кстати, не прошло мимо внимания
Леси Украинки, например: "...мені стало жалко "свого прекрасного
моря", - его темно-зеленая бархатная волна едва просвечивалась
из-под мусора..." [5:160].
Не только пятна на море болезненно воспринимает Леся Украинка, человек для нее
также может быть пятном на картине совершенного мира, особенно если подойти
к этому человеку слишком близко.
Близкое знакомство из "слухачкою московских фершальских курсив"
(с ней вместе в сентябре 1897 года поэтесса снимала помещение в Чукурлари)
очевидно побуждало ее в дальнейшем остерегаться компаньонов и обществ
в Ялте. Однако эта встреча дала материал, который лег в основу образа Аллы
Михайловны. В этом персонаже дослидниця прозы Лесе Украинкм Татьяна
Третяченко видит "сформований продукт социального окружения, той
среды, которая, обрекая человека на праздность, калечит ее душу"
[3:193].
Алла Михайловна и пересказчик - это два диаметрально противоположных типа ялтинских
"пілігримів поневоли", два триби жизни, две шкалы ценностей.
Своеобразной эмблемой образа Аллы Михайловны в тексте является одежда, гардероб,
который она не перестает театрально изменять, пытаясь обратить на
себя внимание мужчин. Уже на первых страницах рассказа она постоянно
демонстрирует свой гардероб: юбка "чорна" и "сіра",
блузки "біленька", "червона" и "картата"...
Все это "ряхтить", "шелестить", "рипить",
вызывая раздражение собеседницы. Одеждой в первую очередь, если не только
им, различаются знакомые Аллы Михайловны: Анатоль, в "ясному
английскому костюми", но всегда в ярких красках экстравагантная
рыжая француженка. Важная деталь их одежды - "жокейська шапочка",
какую впоследствии надевает и Алла Михайловна ("тепер мода така" -
объясняет она). "Ясними гудзиками" но "еполетами"
бросается в глаз гвардейский офицер - новый поклонник героини, который
в конце произведения неслучайно победный несет "білу пелеринку"
Аллы Михайловны.
Об одежде московская барышня может говорить бесконечно, например: "Справді,
здесь невозможно красиво убраться. Ну вот, например, моя шляпка: вчера
я сбегала всю Ялту и нашла вот ветошь за десять рублей. А швеи здесь,
а магазины? - и дорого, и мерзко!.." [5:168].
Одел - это тщательное драпирование собственной пустоты, в отдельные минуты
Алла Михайловна осознает несостоятельность собственного самоутверждения вне
флирта и развлечений, и тогда становится жалкой. В такие моменты ее детская
растерянность может вызывать сочувствие. Но они быстро проходят, зато
опять Алла Михайловна вынуждена играть, маскироваться, и в конечном итоге маска становится
ее лицом, а неискренность, лукавство, - сущностью. Даже дерзкая демонстрация
желания стать объектом мужского внимания в действительности является лишь прикрытым стремлением
манипулировать мужской статью.
Такой образ жизни абсолютно неприемлем для пересказчика, хотя она
невольно отступает перед наступальнистю своей знакомой, неохотно, но
все же порой соглашается сопровождать Аллу Михайловну, а следовательно расплачивается
за это ощущением, что она затянута в пустяковые интриги.
Будущее развитие событий по-своему прогнозирует уже так называемая пороговая
сцена, когда пересказчик - "щоб не поддерживать розмови" - "почала
примерять свою недошиту блузку", а через нее и эмблему образа Аллы
Михайловны, что могло вызывать только гнетущий дискомфорт. Есть и фраза-эмблема,
которая однозначно характеризует отношение Аллы Михайловны к курортному
городу над морем. "У нас в Москве" - так начинался каждый ее
разговор, а заканчивалась: "Ах, ваша противная Ялта!" В ответ
спиврозмовниця молчит, поскольку это для нее единственный способ не поддерживать
разговор. Однако симптоматически, что москвичка решительно отмежевывается от
города, который кажется ей чужим и непутевым, однако отождествляет его из спиврозмовницею,
которая в свою очередь не спешит признать свою внутреннюю взаимосвязь с
ним. Ведь Ялта для большинства гостей - это "санаторійна зона"
(М.Хвилевий) какая при всех своих щедротах лишает привычную среду
и ритм жизни индивидуума, не дает ему возможность быть самим собой,
навязывает свои правила игры. Алла Михайловна раз-по-раз называет Ялту "нудною
ямою", жалуется: "Які же здесь забавы в сей адской яме,
где собаки бесятся от жары, а люди от тошноты?" [5:162], раздувает
воспоминания о московских ресторанах. Подобные жалобы, по-видимому, были расхожими
в Ялте, и не только со стороны москвичей, хоть Леся Украинка в 1897 году писала:
"Тут... вся Москва собралась, кого не спроси, откуда вы? - в настоящий момент
ответит: "Из Москвы"[6:389]. Но следует вспомнить рассказ
А.П.Чехова "Дама с собачкой", написано годом позже. В нем
на ялтинскую скуку жалуется героиня, которая приехала из провинциального
русского города, на что Гуров резонно замечает: "Это только принято
говорит, что здесь скучно. Обыватель живет в себя где-то в Белеве или
Жиздре - эму не скучно, а приедет сюда: "Ах, скучно! ах, пыль!"
Подумаешь, что вон из Гренады приехал" [9:247].
Однако для пересказчика чувства скуки также знакомое, даже больше, -
тошноты. Ее нудят от сногсшибательных поисков развлечений Аллы Михайловны, от
алтынничает собственным достоинством, свидетелем чего она становится, от бездумного
существования, которое в середине ХХ века философ Хайдеггер назове болезнью,
которая коварно подтачивает сердцевину современного человека, которая "спасається"
побегом от мышления [8].
Одиночество, которое дает пространство для мышления, не пугает такие натуры, как пересказчик.
Ей дарует ощущение покоя и утехи море, с которым она чувствует родство.
В одном из ялтинских писем, описывая море, Леся Украинка вспоминает строки
Генриха Гайне: "Ми были добре одно к одного" [6:388]. В тексте
рассказа "Над морем" чередуется собственно проза с поэзией в
прозе, и последняя - область моря. Марины Леси Украинки живые, подвижные,
временами многословные, безграничная стихия постоянно кивает взгляд и мнения
пересказчика. Величественная свобода моря противостоит обманчиво почтенной толпе,
за чвалом которой скриваеться суета суеты и однообразная суматоха охотников-сердцеедов.
Как раз здесь пролегает основной вектор контроверсии между главными персонажами.
Пересказчик хочет новых и новых свиданий с морем, особенно ценит минуты,
когда она может остаться с ним в одиночестве. Все это дает основания рассматривать
ее отношения с морем как РОМАН. Напротив, Алла Михайловна откровенно заявляет:
"...не люблю вашего "прекрасного" моря... Мне кажется,
что то больше так, для видимости распадаются: ах, море! ах, море! А как
сказать по искренность, - вода да и годи" [5:175]. Подчеркнем: у Леси
Украинки - "для годиться", у Чехова - "так принято"
(а касается это общепринятых фраз-комильфо, стилю поведения на
курорте, который диктует определенную театральность, перенесение на время
в другой мир, где природа всего лишь изобретательная декорация, а курортники
- артисты в сценических костюмах).
Однако в рассказе "Над морем" автор не избегает и изображения
суши, воспроизводя ялтинские урбанистические пейзажи. В поле зрения писательницы
попадае набережная с павильоном, где смакуют мороженым, гостиница "Росія"
но сквер перед ним, городской сад, роскошные виллы, на фоне гребней гор,
вспоминаются и околицы города - Ливадия, Учан-су и тому подобное. Пересказчик осознает,
что в Ялте, кроме скучающего барства из "вищого свиту", есть еще и местные обитатели, преимущественно трудящиеся, которые заботятся об отдыхе гостей,
но временами вовсе не чувствуют (и не безосновательно) к ним симпатию,
которая убедительно демонстрирует эпизод столкновения с маляром на одной из ялтинских
улиц. Относительно Аллы Михайловны, то она убеждена, что зимой в Ялте никого
нет, а на замечание спиврозмовници, что здесь "цілий год живут
люди", небрежно добавляет: "...я о тех не думаю! Но зимой
здесь не является никого de la sоsiete" [ :168].
Это общество ("la sоsiete") в максимальной плотности экспрессивно
воспроизведено Лесей Украинкой во время лотореи в городском саду. Затянутая
потоком прохожих в самый кратер развлечений, пересказчик наблюдает здесь парад
туалетов, украшений и парфюмерий. Неестественный свет от газовых лихтарень,
коктейль ароматов усиливали впечатления искусственности. Для определения толпы
писательница тщательным образом подбирает слова, и венчает их ряд такими, которыми
значительно активнее оперируют в наше время: люди - "немов наркотизовани",
"воскові фигури". Это среда абсолютно чужая пересказчику,
она решительно и безжалостно вырывается из него, а вместе с тем вычеркивает
себя из такого общества, а если точнее - из курортной публики, из числа
спесивых потребителей ялтинского климата. Да, на многочисленных и на удивление
подобных лицах - нездоровый румянец и блеск глаз. Поневоле вспоминается
стихотворение "Ялта" Якова Ежеголевая, какой первый отметил эту примету
курортного города конца ХІХ в..:
Я вижу немощь, бледный вид
И щеки, червинем покрыты, -
Как есть - запад, одно мероприятие
И с ним мольба - "Жити, жить!" [10:197]
Болезненный вид, конечно, не может не вызывать сочувствия. Пересказчик
понимает, что каждый из этой толпы, по-видимому, приехал сюда с надеждой оставить
"морю и горам свои боли". Но не только от разных болезней
должен спасаться человек, если ей маловато быть пятном на картине. Поэтому
пересказчик, чтобы не потеряться в этом множественном числе пятен, убегает К СЕБЕ. Постепенно
разрежается поток толпы, и наконец она сама, а напротив - море.
Морские пейзажи, которые волнами наплывают в тексте рассказы, разные
по времени: утренние, полуденные, предвечерние. Конечный пейзаж - динамический.
Несколько часов находится пересказчик на лодке под парусами, наблюдает
за мероприятием солнца и живописным смерканием, аж пока окружающая среда не принимает
сказочный вид под шатром мерцающей ночи. И за это время улегается
ее туманящая тревога, вызванная кульминацией самого отторжения от
курортной публики. Пересказчик все больше абстрагируется от впечатлений
дня, она растворяется в урочему пейзаже, линии и краски которого убедительно
свидетельствуют о душевной гармонии обсерватора.
Такие минуты единения с природой - распространен литературный прием. Пейзаж
словно отражает душевное состояние героя. Целесообразно сопоставить финал рассказа
Леси Украинки "Над морем" с таким же эмоциональным срастанием героя
с пейзажем в рассказах других мастеров слова. Понятно, что прежде всего
заслуживают внимания произведения, действие которых также происходит в курортном городе.
В этом контексте богатый материал дает ялтинская часть рассказа
"Дама с собачкой" Антона Чехова. Вспомним, что, доведя свое
курортное ухаживание до логического конца, Гуров вместе с Анной Сергеевной
выбираются из духоты гостиничного номеру на прогулку в Ореанду. И там,
наблюдая за ялтинскими пейзажами сквозь рассветный туман, Гуров
вдруг чувствует настоящий платоновский катарсис: "Сидя рядом с
молодой женщиной, которая на рассвете говорилась такой красивой, успокоенный
и очарованный у вида этой сказочной обстановка - моря, облаков, широкого
неба, Гуров думал о том, как, в сущности, если вдуматься, все прекрасно
на этом свете..." [9:249]
Несколько моментов состояния покоя и блаженства главного героя отображено
в рассказе Томаса Манна "Смерть в Венеции" (1911). Густав
фон Ашенбах, которым завладела фанатичная страсть к путешествиям, наслаждается
тишиной ночного моря и фантастическим архитектурным кружевом города, приближаясь
к нему на гондоле. На пляже в Лидо, утешаясь пейзажем и душевным
покоем, он принимает решение остаться здесь надовше, а затем изо дня в день убеждается, что поступил правильно, а следовательно вознагражденный не только эстетичным удовлетворением, но и интеллектуальным постиганием влияния
природы на человека.
Если сравнить эти моменты с развязкой рассказа Леси Украинки, то
нетрудно заметить: у Чехова и Томаса Манна катарсис вызван не только
созерцанием лоскутка земли над морем, уголка природы, который традиционно
называют богоданным, но равнозначно и присутствием человека (прямо или
опосредствовано, сознательно или благодаря неосознанному предчувствию), которое
сделает переворот в достаточно убогом до сих пор мире чувств героев. Для Гурова
- это Анна Сергеевна, для Ашенбаха - Тадзио. Как раз встречи с ними стимулируют
заостренное восприятие окружающей среды, а у Томаса Манная сама ценность природы
быстро трансформируется в фон для объекта его страсти. Такой была
и последняя картина, которой упивался Ашенбах перед смертью: "Віддалений
от суши водой ...он [Тадзио - С.К.] - существо обособленное, ни с чем
и никем не связанная - блуждал рядом моря, перед лицом безграничного, и волосы
его развевались на витри" [2:503].
У Леси Украинки пересказчик картину без пятна наблюдает одна. Обсервация,
которая вызывает чувства, которые трансформируются в мысль и наоборот, требует
обособления. "Думка - это всегда немного самотнисть" [8:152]
- писал Хайдеггер. В минуту душевной гармонии обсерватор по большей части
рассуждает о вечности, осознавая свою жизнь ее крошкой; у Чехова Гурову
приходит по мнению такое: "Так шумело внизу, когда еще здесь не было
Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо,
когда нас не будет" [9:249]. Густав Ашенбах, со свойственной ему системностью
научного работника, отвечает себе на вопрос, почему его так влечет море. Оно,
во-первых, могучая простая стихия, около которой можно спастись от наступательных
многосоставных явлений жизни, во-вторых, это влеченье диктует загадочная сила
нераздельного, безмерного, вечного, что называется НИЧТО.
Если героиня Леси Украинки стремится вырваться с толпы до моря, то она
действительно убегает от того, что ее пугает и подавляет, то есть пытается спасти
себя, самоиндентификуватись. А реализованное стремление быть самим собой
дает человеку ощущения уюта родного дома. Однако Леся Украинка не смакует
тем, что Т. Манн называет НИЧЕГО. Пересказчик не только прорывается К СЕБЕ,
но и дальше - СКВОЗЬ СЕБЯ. В этот раз - к Божьему миру, который окружает ее.
Из моря перед ней открывается панорама Большой Ялты: "Берега было
не видко в темноте, только далеко-далеко горела громадка огней, языков
стожар" [5:190]. Контуры Ялты уже не угадываются, но к ней любящий взгляд обращения
автора. Все здесь наполнено движением, любовью, открыто
направленное навстречу друг дружке: зори падают в море, небо говорит
к морю "огнисті слова", а море поет торжественной ночи свою
могучую, величественную, вечную поэму.
Ход наших рассуждений позволяет утверждать, что "огнисті слова",
"велична поема" - не ординарные обиды, а ключевые лексемы-знаки,
в которых закодирована интимная связь между автором и городом, который просвечивается
из глубин текста. Эти "огнисті слова" ненаписанные и, может, даже
не сказаны мысленно, потому что - "кожна любовь к городу потаемна",
но она так или иначе выдает себя.
Выдающийся мыслитель ХХ века Мартин Хайдеггер обратил внимание современников
на то, что в настоящее время под угрозой очутилось УКОРЕНЕНИЕ человека. И идет речь не только о массовых миграционных процессах. Можно жить на земле предков, но
не быть укоренившейся на ней. Образ Ифигении, к которому обращались многочисленные
художники в предыдущих веках, потерял свою актуальность.
Леся Украинка никогда не теряла ощущения своих духовных украинских
корней, но, кроме этого, необходимо чувствовать почву под ногами, даже если он пугает чужбиной. И писательница - сквозь толщи этой чужбины, словно
цветок саксифрага сквозь скали, пробивалась своим умением, чтобы в конце концов
зацвести и вплести свою краску в пеструю живописность вечности. В далеком
Египте и в Италии, в Грузии и в Крыму она продолжает творческий труд. "Ми
растения, - сказал когда-то немец Йоган Питер Гебел о поэтах, - которые
- хотим ли мы это осознать или нет - должны корениться в земле, чтобы,
поднявшись, цвести в эфире и приносить плоди".
Следовательно, Ялта для Леси Украинки - это никоим образом не санаторийна зона, это край,
где укоренился ее талант, город, адресованные которому "огнисті слова"
можно и следует услышать.
ЛИТЕРАТУРА
1. Камю Альбер. Выбраны произведения. - К., 1991.
2. Манн Томас. Собрание сочинений. Том седьмой. - М., 1960.
3. Третяченко т.Г. Художественная проза Леси Украинки. Творческая история. - К.,
1983.
4. Украинка Леся. Собрание произведений в двенадцати томах. - Т. 1. - К.,
1975.
5. Украинка Леся. Собрание произведений в 12 томах. - Т.7. - К., 1976.
6. Украинка Леся. Собрание произведений в 12 томах. - Т. 10. - К., 1978.
7. Украинка Леся. Собрание произведений в 12 томах. - Т. 12. - К., 1979.
8. Хайдеггер Мартын. Разговор на проселочной дорогое. - М., 1991.
9. Чехов а.П. Сочинения в двух томах. Повести и рассказы. Пьесы. - М.
1982.
10. Щоголив Яков. Поэзии. - К., 1958.
11. Ясперс Карл. Смысл и назначение истории. - М., 1991.